Без Веры жить нельзя. Но не можем мы, русские люди, или не хотим жить своим умом. Обленились мозгами своими, отупели, что ли. Не видим и не хотим понимать значения очевидных вещей.

Еще несколько лет назад мы верили в демократию, в какие-то особенные, не виданные ранее общечеловеческие ценности. Говорили с сугубой верой: Запад нам поможет! Но прошли, промчались лихие 15 лет, как страна наша развалилась, а Запад нам так и не помог, и ценности его нам тоже не помогли. Тогда взгляды наших доверчивых людей обратились на Восток. На Китай и все такое прочее. Давай, дескать, всеобщий фень-шуй.

На восток глядим, глядим на запад. А на Небо взгляды не возводим. И под ноги глянуть не хотим – на свое, русское, корневое, православное. Жизнь Духа позабыли, вменили ни во что. Опыт благочестивых предков наших и вспоминать не хотим. В жизнь будущего века не верим, воскресения мертвых не ждем. А правильно ли, хорошо ли оно – чужебесие это, иностранное? Хочу сказать свое слово.

Лет семь назад, в командировке, когда я, согбенный, стирал свое бельишко над раковиной, мне вступило в спину. Да так вступило – ни согнуться, ни разогнуться. Острая боль пронзает поясницу, швыряет на пол, если вздумаешь ей сопротивляться. Знающий – да разумеет.

Как добрался до дому, лучше не вспоминать – и татарину злому не пожелаю такого. Прошла в мучениях неделя – боль в пояснице не утихает. На работу ходить не могу. Спать не могу. Жить не могу.

Тут Игорь мне говорит: я к костоправу сейчас хожу, лечу спину – айда со мной.

Костоправ пощупал мою спину и говорит: молодец, что пришел, еще немного затянул, и в ноги пошло бы.

Ну, думаю, везуха мне вышла. И меня в тот момент не насторожили его слова: «Сейчас пройдешь у меня курс лечения, а затем надо каждые полгода ходить на лечение-профилактику». Мне-то главное, чтобы в ноги не пошло. Ноги не только волков кормят.

Положил меня костоправушка на клеенчатую кушетку, покрытую несвежей, мятой простынкой. Помял он мне поясницу маленько, будто ущупать что-то хотел крепкими пальцами, понатыкал тонюсеньких иголок (не больно совсем, легче комариного укуса) и оставил одного.

Чую, зажег он ароматические палочки с приторным таким, вонючим душком. Музычку включил соответствующую: «Дзинь – динь-динь-динь-динь». Понимаю, что не наше все это, чужеземное, косоглазым китайцам свойственное. Да ладно, думаю. Лишь бы помогло – спину бы мне отпустило да в ноги не пошло.

Прошло минут тридцать. Костоправ иголки вынул, говорит: «Держись руками за изголовье». А сам стал тянуть меня за ступни, вроде как вытягивает меня в длину. Затем перевернул меня на спину и снова потянул за ноги. Заставил сесть на кушетке – стал давить на плечи, как бы скручивая их по отношению к поясу.

– Все. Одевайся, придешь завтра в это же время.

Когда я оделся, костоправ показал мне пластиковый макет человеческого хребта. Наукообразно и туманно объяснил он мне на этом хребте природу моей беды.

Давай, говорит, деньги – а деньги, между прочим, немалые, можно легковушке бак бензином заправить. Что тут поделаешь? Успокаиваю себя: ведь это же для здоровья – жить-то с такой скрюченной спиной не можно.

Так же прошла еще одна процедура. За ней еще одна, и еще.

Постепенно мне стало казаться, что костоправ мой жульничает. Неприятно поразил потогонный метод его работы. Как на конвейере. Кабинет был разделен плотной материей на четыре секции с кушетками, на которых он тискал и колол китайскими иголками посетителей обоего пола – одного за другим. А за дверями кабинета всегда сидела очередь таких же, как и я, бедолаг.

Примерно через 10 сеансов он спрашивает у меня: «Ну как? Помогает лечение?» А я и сам не пойму – помогает мне его лечение или нет. Только чувствую, закипаю я, терпение мое кончается: ездить к нему на другой конец города да оставлять у него по 40 литров бензина каждый раз – легко ли?

Масла в занимающийся в моей душе огонь подлила моя супруга, когда я рассказал ей и показал на ней смысл костоправских процедур. Она удивилась и расстроилась: «И ты за это платишь такие деньги?» Досада взяла меня: вот ведь бабий ум – цепучий какой!

Примерно на пятнадцатом посещении костоправа я спросил его, когда у нас будет последний сеанс. Не пора ли заканчивать?

– Приходи, – отвечает он мне, – в среду, тогда и посмотрим.

В среду ничего нового не произошло, равно и в четверг. Настала пятница.

В пятницу после известной и уже ставшей тяготить меня своим однообразием процедуры я решительно спросил: «Когда?»

– Приходи в понедельник в это же время.

Когда я подходил к станции метро, гнусно мне стало на душе от всего этого ритуала и созрело у меня в мозгу окончательное решение: к костоправу больше не ходить и дел с ним не иметь.

В понедельник, когда я не пришел к нему на сеанс, он сам мне начал названивать да так ласково стал меня уговаривать: дескать, в любое время приходи, только лишь приди, а не то хуже будет – в ноги пойдет.

А я постеснялся ему прямо сказать, мол, шарлатан ты, мил-человек. Спина-то как болела, так и болит, и толка от тебя никакого. Смалодушничал я, побоялся обидеть человека. Обиняками объяснился: денег нет, да и на работе завал – работы невпроворот, нет времени ездить, то да се.

После воскресной службы в нашем Преображенском храме, которую я с трудом отстоял, налегая всем телом на перильце лестницы, ведущей на звонницу, ко мне подошел наш местный дурачок Сережа – Божий человек, которому наши бабульки приписывают некоторую прозорливость, и, взяв меня за обе руки выше запястья, неожиданно для меня произнес: «А ведь ты к колдуну ходишь. Тебе в том каяться надо».

Я растерялся и заробел: «Сережа, спина болит».

Сережа завел глаза под лоб, будто высматривал самую верхнюю точку небесной сферы, задумался и сказал: «Спи на дровах. Клади ежедневно тридцать земных поклонов с Иисусовой молитвой. Затем еще три поклона – во имя Отца и Сына и Святаго Духа. И последний поклон – аминь. И оздоровишься, и жить будешь».

Я все сделал по Сережиному глаголу: исповедался, причастился, снял дверь с петель у шкафа и положил ее для сна на свой одр. Поначалу с великим трудом, превозмогая себя, затем все легче и легче я стал класть земные поклоны. И как-то незаметно, с течением времени, поясница моя прошла и уж до сегодняшнего дня не досаждает мне болью.